В коленах улиц Иерусалима, где в лабиринте одного базара сошлись все веры мира, все эпохи, все языки Земли - искал и я бесспорных истин, очевидных смыслов стезей прямых, ступеней восходящих, ведущих из Геенны на Голгофу. Но шумный торг сбивал меня с пути. И символы бесчисленных религий, болтаясь на гайтанах и цепях подобно гроздьям рыночной лозы, мне застилали взгляд сусальным блеском. Семинарист армянский объяснил, что нужно мимо... и тотчас отвлёкся, поскольку замарал подошву кровью - арабы здесь зарезали барана, харчевня их обильно источала тьму ароматов — специй смачный чад мешался с духом конопли паленой. И сам, полдневным зноем опален, за столиком под римскою колонной я помянул десятый легион водой со льдом, но только под уклон пустилось солнце, отступать не склонный, продолжил путь - сокрывший взгляд нахала в потемках линз, любуясь на ходу цветеньем юных дочерей Цахала, несущих автоматы грациозно над пеплом вечно тлеющей вражды. И заплутал опять. Роняя пейсы из-под полей весьма лощеной шляпы, хасид мне указал налево там, где протестантский чернокожий пастор какого-то неведомого толка указывал направо. Наконец, я сдался - и на иродовы плиты устало опустился. В их щербинах и трещинах как бы сквозили знаки невероятно древнего письма и складывались в слово «безнадёжность», которое я не прочел, но понял. Пустынный купол неба остывал. Предо мной простёрся Божий город. К его стопам ползли ряды могил в надежде тщетной. И тогда я вспомнил о тех кого любил и трижды предал, пока петух зари не возгласил. Должно быть, в круговерти мира есть пути, что различимы лишь сквозь слёзы, которые уводят нас туда, где нам дано прощенье — как свобода от упований, от самих себя, куда побрёл я, больше не гадая о чем евреи плачут у Стены, зачем пытают камень безответный.